"Полицейские не ходили по квартире, они ездили по льду". Пережившая Холокост киевлянка замерзла в центре города, обесточенного российскими ракетами
Никто не знает точно, когда умерла баба Женя. Знают только, от чего: от холода. Пережившая Холокост киевлянка умерла от Холодомора — в историческом центре города, на Подоле, в многоквартирном доме на улице Почайнинской. День памяти жертв Холокоста пополнился еще одним именем в мартирологе: Евгения Михайловна Бесфамильная.
Этот дом на Подоле когда-то был построен для сотрудников речного порта. Кто знает, возможно, Евгения Михайловна там работала. А может, и нет. О бабе Жене соседи вообще знали мало. Каким чудом она спаслась и не попала малышкой в Бабий Яр, как оказалась в детдоме, почему жила одна и были ли у нее когда-нибудь муж и дети — всего этого мы уже наверняка и не узнаем. Всё, что знали соседи, — фамилию Евгении дали в детдоме. Бесфамильная. То есть ниоткуда, без корней, без родных, только с национальностью и родным языком идиш. По-украински Евгения Михайловна не говорила: только идиш и русский. Отчество, скорее всего, тоже придумали в детдоме, потому что человеку положено жить с отчеством. Пусть будет Михайловна — какая разница?
Человеком баба Женя была закрытым. Не любила о себе рассказывать, не любила пускать к себе в дом кого бы то ни было. Зато регулярно ходила в синагогу, которая находится в двух кварталах от дома. Именно туда побежала соседка Евгении Бесфамильной Юлия Гримчак 13 января в семь утра — спрашивала, когда там в последний раз видели Евгению Михайловну. Может, она что-то говорила? Может, ее кто-то забрал? Юлия говорит, что израильские организации помогали уехать из Украины евреям. Вдруг и баба Женя решилась уехать в тепло? Не уехала.
В ту ночь на 13 января дом на Подоле начало затапливать. Где-то прорвало трубы, и вода потекла, заливая нижние этажи. На улице минус 18. Дом мог превратиться в большой ледяной гроб. Сантехники, приехавшие на вызов и перекрывшие воду, искали место аварии. Быстро установили, что трубы прорвало на четвертом этаже. Поняли, что у бабы Жени.
Юлия Гримчак — волонтер. Вместе с другими волонтерами она носила продукты Евгении Михайловне. Та редко открывала дверь, но можно было оставить сумки под дверью, и она их забирала. А иногда даже сама заходила за сумками. Юлия начала звонить. И мобильный, и домашний телефоны молчали. Соседи собрались у двери бабы Жени. Стучали — ответа не было. Никакого движения за дверью тоже не было.
— Баба Женя была сложным человеком, — говорит Юлия. — Иногда вообще не открывала дверь, иногда открывала и капризничала: это я не ем, это мне не подходит, это я не возьму, вы не то принесли. И полиция не хотела вскрывать дверь: мол, вы же сами говорите, она часто дверь не открывает. Но мы настояли. Просто вышли все на улицу, начали требовать. На улице минус 18, дом затапливает, у нас в доме дети и старики лежачие. Если сейчас всё замерзнет, мы всем домом просто ляжем. Мы фактически заставили полицию открыть дверь. Они вошли через балкон: да, в минус 18 балкон был открыт.
Баба Женя была мертва. Она умерла раньше. Когда — возможно, установит экспертиза. Полиция отказывалась заходить в ее квартиру еще и потому, что «запаха нет — значит, и трупа нет». Был бы труп — вы бы уже почувствовали, объясняли полицейские. А соседи еще полночи сидели и придумывали аргументы, как заставить полицейских открыть дверь. Разгадка оказалась проста: труп был замерзший.
Мертвая баба Женя мгновенно покрылась льдом. Она не разлагалась. Это была ледяная скульптура, памятник еще одной жертве Холокоста, которую идейные потомки Адольфа настигли спустя 80 с лишним лет.
Да, это у нее в квартире прорвало трубы. И не только трубы — еще и кран сорвало. Вода лилась, затапливала квартиру, проливалась на нижние этажи и замерзала. Полицейские не ходили по полу и по коврам — они скользили по льду. Квартира превратилась в большой каток. А на такой же ледяной кровати — вмерзшая, как мамонт в лед, баба Женя. Ей уже не было холодно, единственной из всех жильцов дома. Возможно, в тот момент она была счастливее всех. Больше не больно, не страшно, не холодно, не темно. Уже не зависишь от волонтеров, приносящих продукты.
Как знать, возможно, в те последние, самые страшные перед вечным покоем минуты она наконец вспомнила свою фамилию и отчество, маму с папой, довоенный Киев? Не тот, недавний, перед последней войной, а совсем старый, в котором словосочетание «Бабий Яр» еще было обычным названием большого оврага. А может, даже успела замерзшими губами прошептать «Шма, Исраэль!»? В тот же вечер в дом вернулась вода. Трубы починили. Бабу Женю увезли.
— Я горжусь своими соседями, — говорит Юлия Гримчак. — У нас потрясающее сообщество. Мы все замерзали, но ни один человек не спросил: «Так что там с водой, когда починят?» Никто не задал этого вопроса, все только сочувствовали бабе Жене. Я не знаю, что еврейский народ в этих случаях говорит, но наши желали ей царствия небесного. Знаете, такая взаимная поддержка очень важна. Когда каждый день борешься за выживание, когда моешь ребенка, а он трясется от холода, очень важно держаться всем вместе. И люди упираются руками и ногами, встают и идут на работу с грязными волосами (помоешь голову — не высушишь и уж точно на работу не пойдешь), помогают друг другу, носят еду слабым и пожилым, шутят, бодрятся. Такие у нас соседи. Если что — прямо Армагеддон поднимаем. Если бы не наша общность, неизвестно, сколько бы еще баба Женя в том ледяном гробу лежала.
Евгению Михайловну Бесфамильную нашли 13 января. Но после Нового года она еще точно была жива. Юлия вспоминает, что в январе, еще до сильных морозов, она видела бабу Женю в последний раз. Та вышла подышать воздухом на ступеньках. Стояла, закутанная в несколько халатов и кофту, но без куртки или пальто.
— Я потом сидела и вспоминала ее взгляд, — говорит Юлия. — Я, как обычно, бежала, спешила, а она смотрела мне вслед. Баба Женя ничего не сказала, не спросила про еду. Но я спиной чувствовала этот взгляд. Не знаю, как объяснить. Он был какой-то особенный, этот взгляд. Как будто она говорила: «Ладно, всё, вы остаетесь, а я пошла». Я еще подумала: да ладно, баба Женя, куда вам прощаться, еще поживем, еще победим. А она, выходит, прощалась.
Ну что, Адольф, можешь радоваться? Твои последователи спустя десятилетия подхватили знамя и продолжают дело, с которым человечество пыталось покончить много лет назад. Они усвоили твои уроки и методы и творчески их развивают. А впрочем, не спеши радоваться. Они проиграют, как ты. Ты сдох в бункере, у них на всех бункеров не хватит, так что придется довольствоваться лесами и болотами. Вариантов уцелеть нет. Потому что вы — не только убийцы, но и ничтожества. При таком сочетании не выигрывают.
