Актер Шамиль Хаматов благодарен, что может жить в Латвии: "Я сушу грибы и везу их друзьям в Валенсию"
Актер Шамиль Хаматов входит в латвийскую театральную среду как человек, умеющий видеть нюансы — и в ролях, и в жизни. Он говорит о сцене как о месте, где меняется время, где воздух вибрирует иначе и где актер обретает силу даже в моменты, когда кажется, что ее больше нет.
В разговоре Шамиль откровенно рассказывает о своем пути к образу Эркюля Пуаро, о сотрудничестве с Лаурой Грозой, о латвийских лесах и о том, как семья становится убежищем в мире, где все еще не хватает милосердия и любви.
Начнем с вашего нового, большого вызова — роли Эркюля Пуаро. Это непросто, потому что каждый уже знает, каким должен быть этот всемирно известный детектив. Персонаж — словно неизгладимая культурная икона. Как вы приняли это предложение?
Лаура заранее рассказала мне о замысле, но в тот момент я еще не прочитал инсценировку. Конечно, я посмотрел несколько фильмов и смотрел также на Дэвида Суше — он очень глубокий, нюансированный. Фильм 1974 года показался мне немного поверхностным, но я понял — вызов чрезвычайно серьезный. После того как образ разработал Суше, на мой взгляд, никто другой не приблизился к нему так полно — ни в «Восточном экспрессе», ни в других историях. Пуаро — очень сложный персонаж: так много информации, вопросов, ответов, допросов, и значение имеет даже самая мелкая деталь. Однако зоны, где можно показать жизнь Пуаро, его как человека, очень узкие. Для меня это стало главной проблемой.
Образ Суше засел у меня в голове и не хотел оставлять меня в покое. Я пытался найти свои идеи, но все равно попадал в своего рода ловушку…
В конце процесса вы нашли в себе своего Пуаро?
Да. После премьеры, придя домой, я спросил у жены: «Как тебе показалось?» Она дала пару советов, но позже, глубокой ночью, я понял — я изменился. И мне это понравилось.
Какой вы по своей сути — детектив, наблюдатель?
Я все время строю схемы. Для меня профессия актера — как математика: я постоянно ищу формулу, которая позволяет быть свободнее и одновременно твердо стоять на сцене. Это важно, потому что спектаклей много, и нужно понимать, что и зачем ты делаешь. Для меня было бы травмой, если бы в какой-то вечер, выходя на сцену в сороковой или пятидесятый раз, я бы просто «отрабатывал». Поэтому я отдаю все силы творческому процессу, своим героям. Иногда роль нужно отпустить, иногда это как пазл, где каждую мелочь надо поставить на место. Много читать, искать материалы, все объединять в единую картину.
Как вы познаете мир — для жизни или для новой роли? Как вам больше всего нравится это делать?
Для меня очень важны впечатления. Я не могу представить свою жизнь без искусства, особенно визуального. Я могу в него погрузиться — изучать все планы, даже третий, находящийся на заднем фоне. Там я нахожу эмоцию, которую сохраняю для себя и использую. Фотографии другие — это остановленный или поставленный момент, но и там художник создал свой мир, в котором каждый может найти пространство для интерпретации. Мне нравится самому все придумывать и выстраивать свою систему. В театральном институте с этим были проблемы: нам нужно было наблюдать за животными и делать этюды.
Я ходил в зоопарк, наблюдал… а потом придумал рыбу, которая не может никуда добраться вовремя, потому что у неё маленькие плавники. Она из-за этого очень переживает. Я показал этюд. Педагоги спрашивают: «Что это за рыба?» Я говорю: «Такой нет, я ее придумал». Они: «Так нельзя».
Но моя система до сих пор работает — как только я осознаю образ, придумываю ему маленькие человеческие детали, коды, знаки узнавания. Я, конечно, импровизирую, но держусь рамок, заданных режиссером. Переусердствовать не стоит — коллег тоже можно разозлить.
Коллеги для меня очень важны. Я еще не дошел до мысли о моноспектакле — нет пока такой мощи и внутреннего богатства. Однажды я видел Юрия Яковлева в моноспектакле — он почти не произнес ни слова, но внушение было настолько сильным, что я не мог оторвать глаз. Это харизма. Катарсис от художественного процесса мы ощущаем даже физически. Если говорить о сильных отпечатках во мне, то меня глубоко затронули Андрей Тарковский и Лариса Шепитько — для меня это чистый космос.
И, конечно, моя сестра Чулпан Хаматова. Я восхищаюсь всем, что она делает на сцене. Она очень помогла мне — и в профессии, и в личностном росте. У нее невероятная мощь.
Чулпан однажды посмотрела спектакль и моментально решила стать актрисой. Я посмотрел ее спектакль — и тоже сразу решил. Родителям уже нечего было добавить.
Когда я говорю о театре, я становлюсь счастливым как ребенок. Меня завораживает сцена, закулисье, кулисы, оркестровая яма — словно переходишь в другое измерение. Даже воздух там другой — сжатый, наполненный энергиями, как призраки в замках. Театр для меня — как волшебная шкатулка.
Актеры часто рассказывают, что, будучи больными, все равно доходят до театра и как только выходят на сцену, болезнь исчезает. Это правда?
Это так. Сцена дает новую силу. Театр — прекрасное изобретение человечества. Я стараюсь не сотрудничать с искусственным интеллектом — почти ничего у него не спрашиваю. Сейчас есть ответы на все, у людей пропадает желание самим исследовать, вникать, понимать. Я предпочитаю сам — знаю, что буду разбираться до тех пор, пока не пойму.
Хочу спросить о вашем сотрудничестве с Лаурой Грозой. Как оно развивается?
Лаура замечательная. Работа с ней — как праздник. Она дает актеру свободу — не каждый режиссер так делает. Внешне она спокойная, уравновешенная, но это результат огромной внутренней работы. Она всегда придумывает интересные направления и решения. Обращается и выслушивает каждого — независимо от того, главная у тебя роль или совсем маленькая.
Для меня очень важен вопрос режиссера: «Как ты думаешь, как мы можем это решить?» Лаура создает среду, где театр — это празднование жизни и творчества…
Вы говорили Вселенной, кого очень хотите сыграть?
Да — короля Лира. Это моя мечта. «Король Лир» Питера Брука для меня эталон. Кажется, для актера это один из величайших вызовов.
Что для вас значит Латвия? Как вы чувствуете эту землю?
Я недавно приехал и очень благодарен Латвии за возможность жить здесь и работать по профессии. Я счастлив. Живу в Юрмале — это одновременно город и природа. Мне нравятся длинные прогулки, маленькие улочки, парки, лес. Я гуляю и вынашиваю свои роли, повторяю тексты. Однажды я начал жестикулировать и произносить текст так энергично, что пара с собачкой на противоположной стороне улицы какое-то время странно на меня смотрела — думали, наверное, что мне нужна помощь.
Мне здесь очень понравилось собирать грибы и ягоды. Леса здесь такие ухоженные. И да, мне даже показали «настоящие грибные места», которые, как я понимаю, здесь большой секрет. Я сушу грибы и везу их друзьям в Валенсию.
Какая схема сейчас подходит вашей жизни? Какую систему вы выстраиваете для себя?
Мне очень повезло — у меня есть жена и прекрасная дочка Мия. Они — мое убежище после страстей сценического искусства. Каждое утро с ними — моя радость. Мы много гуляем, ездим, и сейчас в этом для меня смысл жизни. Эти годы были трудными. Война продолжается, и понимаешь, что другим в сто раз тяжелее. Мой внутренний ориентир — семья. И моя цель — их защитить. Чтобы жизнь была теплой, уютной, безопасной — насколько это возможно в этом мире.
Однажды в Валенсии, в музее, глядя на работы на библейские сюжеты, я вдруг понял: мне в этом мире как человеку так нужны любовь, забота, милосердие, сопереживание. Это главные ключевые слова моего пребывания на этой земле, мои путеводные огни. Прекрасно, что у нас есть эмоции — что мы можем плакать от счастья или сострадания. Потому что это исцеляет.
