В интервью Jauns.lv Марина вспоминает, что в детстве мечтала о профессиях, которые в 80-е годы считались особенно уважаемыми и стабильными. «То хотелось стать врачом, то учителем», — рассказывает она. «Тогда на эти профессии смотрели с уважением». Однако жизнь сложилась иначе. «Но, ну, вышло как вышло», — говорит Марина с легкой улыбкой.

Железная дорога в семье издавна

Железная дорога для Марины не была чем-то чужим. «Дед работал дежурным по станции в Стенде, а дядя учился на машиниста, а потом его повысили — он стал начальником Рижского железнодорожного вокзала. Когда я начала работать, получилось, что попала именно к нему».

С детства железная дорога у нее ассоциируется с летом и путешествиями. «Мне было лет 8–9, и тогда еще можно было ездить по всему Советскому Союзу. У железнодорожников были льготные билеты — нужно было только немного доплатить. Нам доставался хороший вагон, и каждое лето меня возили отдыхать в Крым. Тот первый поезд… еще не знаешь, какую полку занять, на что смотреть, что происходит — все было новым и интересным. Наверное, это и запомнилось больше всего».

Когда Марина окончила школу, сразу устроиться на железную дорогу не получилось. «На железную дорогу принимали только с 18 лет, а мне было 16, поэтому нужно было где-то поработать». Она устроилась продавцом в магазин, потому что работа была связана с людьми.

«Работа продавца тогда считалась престижной — в 80-е годы в магазинах ведь особо ничего нельзя было достать. Помню, например, яйца привозили в огромных коробках, очереди были невероятные, а я там этими яйцами “торговала”», — смеется Марина.

В памяти остались и мелочи, которые в те времена казались особенными. «Конфеты тоже было непросто достать. Помню белые ириски “Kalev” — кажется, сейчас уже нет такого вкуса. Я покупала их тайком и несла маме на работу».

И вот настал момент, когда Марине исполнилось 18, и она пошла устраиваться проводницей. «Мой дядя там работал начальником отдела кадров, но с первого раза он меня не взял, сказал, что мне нужно дальше учиться. Тогда я снова пошла работать в универмаг».

Марина продолжает с улыбкой, будто отчетливо видит тот момент: «И вдруг… даже не знаю почему, но дядя сам предложил: “Ну что, ты еще хочешь на железную дорогу?” — “Конечно, хочу!” Он сказал: “Хорошо. Тогда пойдем оформляться. Нужно будет закончить курсы. Когда закончишь, дадут анкеты — их нужно будет заполнить. И я скажу тебе одну фамилию. Ты в анкете напиши, что хочешь работать только к нему. Тогда я тебя возьму”. В тот момент мне было все равно. Я ведь никого не знала».

Позже выяснилось, что человек с фамилией Шкультеский был известен по всему Советскому Союзу — своей комсомольской бригадой. «Я даже толком не знала, к кому попаду, но попала так, что мало не показалось. Там было так: день и ночь тебя проверяли. В порядке ли форма, что ты делаешь, как себя ведешь, как разговариваешь… все, все, все. Он вообще мог среди ночи встать и просто пройти по всему составу. Тогда было 24 вагона — и ему не было лень. Зимой, летом… так он меня там по-настоящему выучил».

Первые зимы она обещала себе уйти, но осталась на железной дороге на 45 лет

Первый рейс Марины был в Москву. «Дежурства были такие: два проводника на один вагон. Один идет поспать, другой дежурит. Конечно, толком поспать невозможно — все было настолько новым, что мне даже трудно передать, что я тогда чувствовала».

Отвечая на вопрос, что больше всего запомнилось из того дня, Марина говорит: «В тот первый раз у меня в голове было только одно: смогу ли я разговаривать с людьми, сумею ли им угодить, что именно я должна делать… Помню, я боялась даже свет включить. На стене была кнопка, которую нужно было просто нажать и немного подождать. Нажимаю — ничего не происходит. Нажимаю еще раз — опять ничего. Я уже думаю: ну все, что-то не так, что-то сломалось, сейчас будут проблемы. Пошла будить старшую проводницу. Она пришла, спокойно подошла, включила свет — и все работает. Вроде пустяк, а эту кнопку я до сих пор помню».

«Зимой, конечно, начиналось настоящее “веселье”. Нужно было топить печи. Мы сами топили — углем. И представь: в белых рубашках… Мама еще удивлялась, что спереди у меня все серое, а под юбкой кусочек белый. Спрашивает: “Что ты там делаешь?” Она никак не могла понять, что я там как кочегар. Руки красные, и никто ведь не сказал, что нужно надеть перчатки или еще что-то. А той зимой — на Москву было минус сорок, сорок пять градусов. И я еще толком не умела топить. Печи у меня гаснут. В вагоне сразу около 12 градусов — и все замерзает», — вспоминает Марина.

Тогда она решила, что отработает зиму и уйдет. «Приходит весна — становится немного легче. Лето — хорошо, дотянем до следующей зимы. Потом уйду. И так… три года я каждую зиму говорила себе: “Уйду”. А потом наступил момент, когда я поняла: никуда я уже не уйду».

Так Марина работает проводницей уже 45 лет. В какой-то момент она еще пошла учиться в техникум в Даугавпилсе. «Потом еще поработала… и, наверное, стала поумнее. И однажды начальник сам говорит мне: “Слушай… у нас есть международный поезд. Может, попробуешь?” Конечно, я пошла и попробовала».

«У нас были поезда в Берлин, в Варшаву, была и София. И на Берлин я осталась до самого конца. Это был 1998 год, когда этот рейс закрыли. И вдруг ты осознаешь — сколько же лет уже прошло? Я сама начала считать. Иногда на работе девочки говорят: “Я 12 лет отработала”. Я молчу. Потом другая говорит: “А у меня 24”. Думаю: да… действительно много. А потом говорю: “Подождите… у меня в этом году уже 45 лет”. Говорю — и сама не верю».

Тогда в поездах ездили спокойнее

Отвечая на вопрос, что позволило ей так долго продержаться в этой профессии, Марина не задумывается — ее ответ простой и очень человеческий: «Знаете, наверное, мне повезло с коллегами… Мы все время помогали друг другу и учились друг у друга. Это очень много значит. И еще — люди. Я не из разговорчивых, но мне нравится. Каждый разный, у каждого своя история, и каждый что-то тебе рассказывает. Человеку ведь нужно выговориться. Он выговорится — и ему становится легче. И, наверное… мне просто нравится эта работа».

Вспоминая те времена, Марина сразу чувствует разницу между «тогда» и «сейчас» — не столько в маршрутах, сколько в самих людях. «Раньше, мне кажется, люди больше ездили… как в гости. К родственникам, на экскурсии. В Москву, в Санкт-Петербург, в Симферополь, в Сочи… повсюду. Все как-то ездили спокойнее. Сейчас по-другому. Теперь все спешат — на работу, на учебу. Постоянно куда-то бегут. Очень редко бывает, что кто-то сядет спокойно и просто поедет посмотреть Ригу, Огре или еще что-то. Сейчас все стало более… суетным».

Когда ее спрашивают, каким должен быть человек, чтобы работать кондуктором, Марина вздыхает: «Знаете… мне кажется, это очень трудно. Я смотрю на молодых. Раньше, когда приходили молодые, они оставались, потому что нужна была работа — нужно было работать. И график был такой: например, восемь дней работаешь, и пока ты на смене — ты на работе. А потом восемь дней дома. И за эти восемь дней можно все успеть».

По мнению Марины, сегодня молодежи удержаться сложнее. «Сейчас работа такая… приходишь, а выходные не упорядочены. И я считаю — молодым хочется повеселиться, хочется поспать. Здесь так не получится. И еще… они приходят с мыслью: “Сейчас быстро все сделаю — проверю билеты, выдам, поговорю — и все”. Но это не так. Здесь нужно уметь выслушать человека. Нужно сделать так, чтобы ему было хорошо. Я, например, не могу просто быстро пройти по вагону, ни на кого не посмотрев. Если он со мной говорит — я должна поговорить. […] А молодые хотят все быстро. А в этой работе “быстро” часто не работает».

На вопрос, о чем пассажиры обычно не задумываются о кондукторах, Марина отвечает очень просто: «О том, что кондуктор тоже человек. Он тоже приходит на работу. И у каждого дома, возможно, что-то произошло. У каждого свое настроение. Пассажир показывает билет — и ему кажется, что на этом все заканчивается. Дальше он ничего не видит. Он не видит, что у нас тоже бывают трудности. Что у каждого есть что-то свое. И самое главное… это нельзя показывать».

«В те времена ездили и они…»: Раймонд Паулс, Вия Артмане и Лайма Вайкуле

За эти годы у Марины накопилась целая череда моментов — интересных, теплых и таких, что остаются в памяти надолго. Она сама говорит, что работа была тяжелой, но в те годы поезд для людей все же ассоциировался с особым чувством.

«Я уже говорила — тяжело было. Но тогда поезд считался романтикой. И у нас эта романтика тоже была — по-настоящему», — улыбается Марина.

«Когда мы были молодыми — 18 плюс — конечно, парни ездили. Кто конфеты приносил, кто еще что-то. Да, были такие».

Иногда эта «романтика» проявлялась совсем просто. «На станциях мы тогда стояли долго — по 15–20 минут на каждой. А у каждой станции были клумбы с цветами. Ну, эти клумбы обрывали», — смеется Марина. «Особенно вечером, когда темно. Утром дежурные заходят в вагон: “Ага, у вас тут цветы стоят”. Вот такая… романтика».

Бывали и моменты, которые сейчас кажутся почти комичными, но тогда все воспринималось всерьез. «Помню, однажды ночью поезд остановился. Тогда люди еще не привыкли, что поезд может просто стоять. Пассажиры просыпаются: “Почему мы стоим? Мы, наверное… в пробке”», — с улыбкой вспоминает она.

Марина вспоминает и особые рейсы, где пассажиры отличались от обычных. «В те годы, знаете, очень много актеров и музыкантов ездили нашими поездами, даже послы России. Например, ездил Раймонд Паулс, Вия Артмане», — рассказывает она. «И Лайма Вайкуле постоянно ездила. Также часто ездил Михаил Задорнов».

В тот период Марина работала и в особом вагоне. «Одно время я работала в VIP-вагоне. Там было так: ехали двое взрослых, можно было с ребенком. Из четырех купе одно было специально оборудовано — телевизор, музыкальный центр, шкаф, большие диваны… уровень другой. Там и ездили».

И в VIP-вагоне работа не сводилась к проверке билетов. Это был практически полный сервис — с вниманием к деталям. «Мы там были и как официанты. Надевали фартуки и обслуживали. Со временем уже знаешь: кому что нужно. У кого диета, кому что лучше не предлагать… это запоминается. Например, Лайме Вайкуле нужно было очищать огурец — она не ела его иначе. А Задорнов работал в дороге. Ему нужно было, чтобы на столе не было лишних вещей, чтобы оставалось свободное место. Мы это знали и быстро все убирали. И он пил только зеленый чай. Такие нюансы нужно было учитывать».

Вся жизнь вдоль рельсов

На вопрос, что в этой профессии приносит наибольшее удовлетворение, Марина снова возвращается к людям — к тому, что для нее самое важное: «Мне нравятся люди. И пассажиры, и коллеги. Мне нравится, что у каждого есть свой “пунктик”, каждый по-своему особенный. И, честно говоря, если бы не коллеги… может быть, я бы и не проработала так долго. Потому что каждый раз с ними поговоришь, что-то расскажешь, посмеешься».

Марина на мгновение задумывается и добавляет, что многое из того, что сегодня называют «тяжелой работой», для нее выглядит в ином масштабе. «Я не скажу, что тогдашняя работа была легкой. Она была физически очень тяжелой. Мы застилали постели как в гостинице, мыли стены, потолки, чистили ковры. Топили углем, таскали его, чистили печи. Под вагоном убирали снег, лед — все. Нам все приходилось делать физически. Нужно было проверять тормозные колодки, смотреть все, что внизу. Сейчас молодежь иногда говорит: “Мне ужасно тяжело, мне ужасно трудно…” Но это не то. Сейчас — сумка с аппаратурой, да, все это есть, но это не то же самое. Сейчас больше ходьбы — туда-сюда, туда-сюда… десять часов. Это трудно, да, но не так физически тяжело, как тогда».

Размышляя о том, как можно было бы назвать фильм о ее 45 годах на железной дороге, Марина долго не думала — название кажется ей очевидным, ведь почти вся жизнь прошла на рельсах. Один из вариантов — «Вся жизнь вдоль рельсов», другой — «Поезд жизни». Оба, по ее словам, точно отражают главное: железная дорога стала для нее не просто работой, а образом жизни и ритмом ее судьбы.

"А вот эта будет моей!": Анастасия Волочкова вспомнила, как ее домогался директор балета