Ликвидатор

Четыре десятка лет закрытое охраняемое пространство Чернобыльской зоны отчуждения привлекало и любителей острых ощущений — сталкеров, и коммерческих туристов, и мародеров. Уже в первый день большой войны туда ворвались российские оккупанты. Персонал, обслуживающий выведенную из эксплуатации станцию, оказался в заложниках и провел на смене под дулами автоматов 600 часов вместо стандартных 12. Российские военные прочесывали не только непосредственно территорию атомного объекта, но всю Зону. Оккупация Чернобыльской зоны длилась чуть больше месяца, затем российская армия оставила ее.

— Я убежден, что им была поставлена задача — найти доказательства, что Украина готовила в Чернобыле «грязную бомбу», — утверждает Владимир Усатенко. — Зачем рыть в Рыжем лесу траншеи? От кого обороняться, если людей рядом вообще нет?

С Владимиром Ивановичем мы встречаемся в Киеве в апреле 2026-го, моему собеседнику 77 лет. Разговариваем в офисе Национального союза журналистов Украины на Крещатике.

У Усатенко есть объяснение, почему Чернобыльскую атомную электростанцию с опасными реакторами РБМК не закрывали аж до 2000 года: строительство объекта «Укрытие» над четвертым блоком стало идеальным зонтиком для национальной и международной коррупции. Выделенные на саркофаг средства проваливались в бездну без следа. Но попытки расследования оборачивались обещанием очередных плохих новостей со станции. Сейчас, мол, старое сооружение рухнет, и повторится то, что в 1986-м!

— Ангела Меркель с 1994-го по 1998-й занимала пост федерального министра по вопросам окружающей среды [охраны природы и безопасности ядерных реакторов] в правительстве Гельмута Коля, — напоминает Усатенко. — И, конечно, знала, что после взрыва территорию Германии тоже очень сильно загрязнили чернобыльские радиоактивные материалы, которые делятся. Немцы обратились в Москву: давайте разбирайтесь, авария же случилась при СССР, решения принимали в Кремле. Москва ответила: «Мы в курсе ситуации. Предлагаем поговорить и разрешить проблемы без международного скандала». Планировали так: Россия урегулирует вопрос с Германией, а немецкие специалисты помогут Украине. Приложат усилия, чтобы об этом меньше говорили в мире! Ну и хотели добиться, чтобы немцы повлияли на настроения МАГАТЭ и ВОЗ, типа ничего смертельного с Украиной не случилось.

Владимир Усатенко иронизирует:

— Вот тогда в Киев из Берлина приехали эксперты с красивыми авторучками, с красивыми дозиметрами, померили всё и заключили: «Имеем дело с радиофобией! А проблемы Чернобыля практически разрешены. Кроме прямо-таки психотропного влияния панических слухов».

Впоследствии он как парламентарий не раз получал подтверждения от депутатов Бундестага, с которыми общался: тайны Чернобыля охранял Кремль.

Вопреки официальным данным и позиции МАГАТЭ (перед аварией в реакторе находилось примерно 190–180 тонн ядерного топлива, а после взрыва там осталось около 95%, в атмосферу же попало всего 3–5%), Усатенко настаивал и настаивает: топлива в реакторе после взрыва осталось меньше одного процента — 1,8 тонны из 190, процентов 20 рассеялись по территории станции. В основном же содержимое вылетело в окружающую среду. МАГАТЭ, по его словам, повлияло на точку зрения тогдашнего руководства Украины, чтобы мир не начал паниковать и отказываться от ядерной энергетики в принципе.

По поводу Чернобыльской зоны у него тоже особое мнение:

— На этой территории около тысячи мест локализации радиоактивных отходов. Для чего, главным образом, создавали администрацию Зоны? Чтобы получить картограмму: где именно захоронены радиоактивные отходы, в каком количестве, какая их активность. Вроде сделали карты. Через некоторое время я как консультант комиссии и эксперт поинтересовался, хотел посмотреть. «Ох, потеряли», — ответили мне. Со временем всё покрыла буйная растительность…

Ученый

Журналисты интенсивнее пишут о последствиях чернобыльской катастрофы накануне очередной годовщины, особенно накануне круглых дат. Но в первое десятилетие такие публикации появлялись гораздо чаще.

В марте 1995-го я съездила в командировку в Житомир к профессору Вячеславу Коновалову, еще недавно проректору по науке местного сельхозинститута. Коновалов уже приступил к работе на новом месте, в Институте разведения и генетики животных Национальной академии аграрных наук Украины, который находится в селе Чубинское под Киевом. А с Житомиром, куда по доброй научной воле он перебрался после Чернобыля, по его выражению, как на дачу, и где провел восемь лет, прощался, завершал дела. (Часть районов Житомирской области до сих пор считаются одними из самых неблагополучных после взрыва на ЧАЭС.) Тот период ему сильно потрепал нервы.

В итоге на кафедре генетики Вячеславу Сергеевичу оставили символические четверть ставки. Причин руководство назвало несколько. Хотя настоящая, в устной форме, звучала так: «Нездоровый интерес к чернобыльским мутациям».

Классический бессребреник и увлеченный исследователь, Коновалов мало переживал о куске хлеба насущного для семьи. Но боялся за свою коллекцию, которую назвал «Музеем чернобыльского предупреждения», и за другое детище — лабораторию инженерно-биологических проблем и новых технологий. Лабораторию приютил Житомирский инженерно-технологический институт. С музеем получилось хуже.

Двух телят-мутантов, невзирая на формалин, в подвале сожрали крысы. Часть экспонатов пришлось перенести домой: малоприятное, надо сказать, соседство и плохая примета. Восьминогого жеребенка пристроил у дочери, в ящике на балконе киевской квартиры. Что-то оставалось на стендах в бывшем служебном кабинете. А остальное Вячеслав Сергеевич поместил в стеклянные емкости, заформалинил, законсервировал и… зарыл на огороде. Похоронил до лучших времен, так мне объяснил.

Фотографу, который явился со мной «снимать страшное», особо уже делать было нечего. Да и профессор раздражался: прессе только бы спекулировать! Путал следы, другим газетчикам говорил, что закопал свои находки в лесах, недалеко от ферм, где их нашел, и отметил места на карте. Опасался, что уничтожат. Постчернобыльскому просвещению населения, в том числе методом шоковой терапии, невозможному в советскую пору и реализуемому в самом начале независимости, снова дали приставку «псевдо». Рождение животных-мутантов в загрязненных радиацией местах могло навести на связь с катастрофой.

О Коновалове я написала не первая. В 1992-м году профессор стал одним из героев документальной 23-минутной ленты «Пока еще живем…» авторства Георгия Шкляревского. Седой, импозантный, в белом халате и резиновых перчатках, Вячеслав Сергеевич показывает на камеру один за другим собранные экспонаты (всё происходит в помещении областной Житомирской ветлаборатории в присутствии коллег) и делает вывод: «Так окружающая среда влияет на клеточную дифференцировку».

Я решила выяснить, как относятся к его работам современные ученые.

Денис Вишневский, заведующий научным отделом Чернобыльского радиационно-экологического биосферного заповедника, в Зоне с 2000 года. Он увлекательно пишет о биоразнообразии, помогает съемочным группам в высокий сезон визитов в заповедник запечатлеть табуны лошадей Пржевальского, оленей, даже строптивых диких коров. Троллит на своей фейсбук-странице тех, кто пытается разглядеть на снимке фотоловушки вместо двух лосей одного восьминогого. И с присущим аборигенам Зоны юмором постит пасхальную открытку: на фоне трубы саркофага и трилистника «Радиация!» — корзинка со свечой и дозиметром, а рядом кролик с фосфоресцирующими глазами...

Я спросила Дениса Вишневского, что он думает о ценности усилий профессора Коновалова.

— Есть вещь, которая называется гипердиагностикой. На зоокомплексах, бывает, рождаются дефектные животные, их просто утилизируют, — ответил Вишневский. — Но тут случается Чернобыль. Приезжает профессор, и то, что выбрасывали, начинают собирать, экспонировать, подсвечивать факт патогенеза. Конечно, классно, что удалось сделать скрининг, хоть и партизанскими методами. Да, радиация работает. Но не вот так выраженно! Наши ученые больше не сталкивались с подобным уровнем генетических аварий.

Еще Денис заметил:

— Радиация имеет особенность внушать онтологический страх, страх проклятия. Нечто невидимое, которое приведет к твоей преждевременной смерти или поразит твоих потомков. Потому люди воспринимают подобную информацию с готовностью и вниманием.

— Я не знаком с научными статьями профессора Коновалова. Старой газетной публикации недостаточно, — отреагировал на аналогичную просьбу Евгений Тукаленко, кандидат биологических наук, старший научный сотрудник отдела радиобиологии и радиоэкологии Института ядерных исследований Национальной академии наук Украины. Но дал понять, что проблема оценки медицинских последствий Чернобыля осложнена тем, что вопрос этот еще и социальный, и политический, — так было при Союзе, так и при независимости:

— Если украинские врачи указывают на то, что радиация — это однозначно плохо, вредно, то международное сообщество многое отрицает. И указывает как раз на нехватку научных доказательств.

По словам Евгения Тукаленко, возражений сторон не вызывает лишь связь рака щитовидной железы с последствиями катастрофы. Есть определенные разногласия насчет лейкозов.

— Всё прочее украинскими врачами интерпретируется как влияние радиации вообще. А зарубежные ученые говорят, что причина в стрессе, «привязанном» к переселению с загрязненных территорий, и в скрининг-эффекте, — продолжил Тукаленко. — Если ищете какую-то патологию, то вы ее найдете, потому что раньше не искали. То же и с исследованиями Коновалова, на мой взгляд. Ведь до аварии в этих районах таких работ не проводилось, верно? О чем говорит наличие определенного количества мутировавших экземпляров с научной точки зрения? Ни о чем. Нет сравнений.

Написала мейлы профессору Виктору Кунаху, президенту Украинского общества генетиков и селекционеров, поскольку Коновалов входил в его совет, возглавлял Киевскую областную организацию общества, и профессору Остапу Жукорскому, директору Института разведения и генетики животных, где Коновалов работал долгие годы. Нашла некрологи десятилетней давности с перечислением заслуг ученого и упоминанием той самой коллекции мутантов. К сожалению, ни профессор Кунах, ни профессор Жукорский, ни их сотрудники ничего о судьбе «Музея чернобыльского предупреждения» не знали.

Политик

Сооснователь Партии Зеленых Украины (ПЗУ), ее «лицо», депутат Рады третьего созыва Виталий Кононов предлагает записать интервью в кофейне. Выборов в стране давно нет, аренду за помещение партийного офиса платить дорого.

— Именно Чернобыль стал дестроером, разрушителем Союза, государства, которое «держали» коммунисты, — произносит он. — В тот момент борьба за власть между КГБ и ЦК КПСС обострилась до предела. Чернобыль и Горбачева в итоге взорвал, если можно так выразиться. Первые тридцать шесть часов, критических, самых важных, упустили. Ни эвакуации из Припяти, ни оповещения населения, ни адекватных действий медицины. По большому счету, мы так и не знаем, почему взорвалось. Я с Брюхановым (директор ЧАЭС в 1970–1986 гг. — Прим. ред.) много общался, пресс-конференцию вместе проводили. Он тоже не имел понятия, вину признал лишь частично. Как установила госкомиссия, повлиял комплекс причин: конструктивные недостатки реактора РБМК, человеческий фактор, эксперимент. Всю информацию концентрировал СССР, ценные материалы осели в Москве. Украине и еще в большей степени Беларуси достались последствия катастрофы. Сейчас Чернобылю сорок лет, а у ядерной России — война против Украины, принцип не изменился.

Возвращаемся в беседе в 90-е, когда украинским зеленым социологи прочили чуть не сорок процентов поддержки. Правда, мандаты в парламент под флагом охраны окружающей среды брали куда более организованные национал-демократы, тут же остывая к «не своей» теме. Больше того,

Украина имела шанс получить первым президентом министра охраны окружающей среды Юрия Щербака, в прошлом врача-эпидемиолога, доктора медицинских наук, писателя, автора документального романа «Чернобыль».

Избирательный штаб Щербака возглавлял Кононов. Он до сих пор чувствует вину за то, что произошло:

— Юрий Николаевич отказался использовать админресурс министерства. У нас опыта никакого, партия только создана, еще не зарегистрирована. Позвали студентов, чтобы собирали подписи для выдвижения кандидата. Ну и подсунули нам «мертвых душ». Когда ситуация вскрылась, Щербак не стал искать выход, а сказал: «Всё, заканчиваем кампанию». Хотя политик с его интеллектом, принципиальностью, пассионарностью и талантом дипломата одновременно — тот самый европейский выбор для Украины. За него проголосовало бы большинство: мол, против радиации человек! Не партократ Кравчук и не «руховец»-националист Чорновил, к которому в 1991-м относились всё же с предубеждением.

— Сослагательное наклонение?

Мой собеседник напоминает контекст:

— В те времена граждане требовали не только регулярных сведений о радиоактивности, но и о содержании нитратов в буряках в овощных магазинах. Но это было экологическое сознание советских людей, выпущенных на волю.

Кононов прошел в Раду в 1998-м, когда рейтинг зеленых опустился до семи процентов, однако для преодоления барьера хватило. Фирменный черный френч, волосы, стянутые в хвост, велосипед как средство передвижения. Акции против «Энергетической стратегии Украины до 2030 года», которая предусматривала строительство новых атомных блоков и противодействие появлению в стране свалок ядерных отходов. Обвинения в лоббировании бизнес-интересов спонсоров, критика: «Приехали на велосипедах — уехали на мерседесах!», внутренние распри. Пророссийские политические проекты-однодневки, которыми зеленых вытесняли из электорального поля. Больше ПЗУ в парламент не попадала.

— А теперь «зелеными» вообще называют сторонников Зеленского, — смеется Виталий.

«Это одна из самых жутких вещей в моей жизни». Мила Йовович рассказала об аборте, пережитом два года назад