Карина Петерсоне была помощницей председателя Верховного Совета Латвийской Республики и 5-го Сейма Анатолия Горбунова, министром культуры (1998–2002), министром особых поручений по делам общественной интеграции (2006), длительное время возглавляла Институт Латвии.

Говоря о сегодняшнем дне, Карина Петерсоне отмечает, что отошла от всех государственных должностей. Накопленный опыт она применяет в неправительственном секторе – в правлении Рижского латышского общества. Там, по ее словам, большое хозяйство, которым нужно управлять. Еще одна близкая ей работа – общество поддержки Национальной библиотеки.

Историки не интересуются историей

В начале девяностых годов Карина Петерсоне находилась в самом эпицентре событий, поэтому мы спрашиваем, есть ли что-то, что о тех тревожных временах до конца не понято, не рассказано. Она отвечает, что, с одной стороны, у народа в целом очень красивые воспоминания о том периоде, поскольку царил небывалый подъем, но, с другой стороны, это было время и критических ситуаций. «Воспоминания есть, но со временем они деформируются, становятся очень субъективными. И видны также манипулятивные попытки окрасить этот поток воспоминаний в тот или иной тон. К сожалению, серьезного внимания историков к этому периоду тоже не было.

Когда же мы будем спрашивать тех людей, участников событий? Будем искать эту правду тогда, когда этих людей уже не будет?»

Карина Петерсоне считает, что свой долг она выполнила – написала книгу «Государственный деятель Анатолий Горбунов» о его превращении из высокопоставленного функционера компартии в народного лидера. «Часть нерассказанного, возможно, удалось изложить в этой книге. Историки, правда, особого интереса к ней не проявили. Возможно, еще придет время, когда кто-то этим заинтересуется».

Запад нас не поддерживал

Карина Петерсоне подчеркивает, что самым критическим временем был период между голосованием за независимость и августовским путчем, о котором еще многое не сказано. «Например, о времени баррикад. Все помнят костры и баррикады, но то, что в это время происходил огромный международный менеджмент – как официально, так и за кулисами, – без которого у нас, скорее всего, все не закончилось бы так благополучно, по-настоящему не изучено и не объяснено.

В том числе и переговоры с Москвой, с министрами внутренних дел и обороны СССР, а также со штабом Балтийского военного округа. Все это происходило параллельно с кострами.

Еще одна вещь тогда была совсем иной, чем сегодня. Сейчас центр власти находится в правительстве, тогда он находился в парламенте, вся Альфа и Омега политических решений была в Верховном Совете, тогда как правительство решало хозяйственные вопросы.

Вероятно, были и ошибки. Но то, что сегодня все еще появляются попытки поставить под сомнение выбранный Народным фронтом парламентский путь восстановления независимости, — абсурд. Потому что все те якобы альтернативные варианты — это такая «лабораторная независимость», полностью оторванная от реальности. От реальности, когда здесь были вооруженные силы СССР, прокуратура СССР, милиция. И на международном уровне.

Ни одно — подчеркиваю, ни одно — государство изначально не было готово поддержать нашу независимость, все говорили: договоритесь с Горбачевым.

Таков был фон. Почти невозможно представить, как в условиях тотальной осады все же удалось создавать свое государство, свое законодательство, свою независимость».

Оружие на столе Горбунова

На вопрос, правда ли, что в ящике стола Горбунова находился заряженный пистолет, Карина Петерсоне вспоминает эпизод сразу после начала августовского путча. «Анатолий Горбунов тогда выступил по телевидению с заявлением, что любые решения путчистов являются незаконными. Кстати, единственный из всех руководителей республик распадающегося СССР. Руководитель Балтийского военного округа генерал Кузьмин отреагировал на это очень резко, позвонил и лично угрожал Горбунову.

И тогда ночью, последовавшей за этим, на его письменном столе под документами действительно находился револьвер. Я спросила — зачем он? “Я им без боя не сдамся”, — таким был его ответ».

Карина Петерсоне считает, что если бы у нас не было Горбунова, все могло сложиться иначе, поскольку у него была огромный авторитет с обеих сторон. «Так это или нет — это предмет серьезного исследования историков. В этом смысле мы в долгу перед этим очень важным периодом истории Латвии.

Хотя бы анализируя, почему в ряде вопросов, например языковом, мы не могли быть более радикальными. И не только из-за внутренних противников, но и потому, что не было настоящего международного понимания происходящего. Это “не раздражайте Горбачева” было чрезвычайно распространено.

Даже осенью 1991 года, когда мы уже вступали в ООН, все еще беспокоились о Горбачеве, хотя фактически весы уже склонились в пользу Ельцина. Все это необходимо учитывать, анализируя события и политические решения того времени».

Нерешительность в языковом вопросе

Карина Петерсоне признает, что позже решения можно было принимать более решительно. «Другое дело, что в том же языковом вопросе уже позже мы впали в некую инерцию.

Мы не готовились ни профессионально, ни технически к переходу исключительно на латышский язык в системе образования. И оказались в ситуации, что даже сегодня не хватает квалифицированных педагогов для реализации этого перехода.

И хуже всего, что, позволив длительное время существовать сегрегированной системе образования, мы фактически почти свели к нулю усилия по интеграции общества. По-настоящему мы проснулись только после вторжения России в Украину.

Именно поэтому и сегодня мы не можем говорить о единой латвийской политической нации. Кстати, эта продолжающаяся расколотость общества является также одним из факторов, почему мы отстаем от Литвы и Эстонии.

Конечно, в этом вопросе у нас были гораздо худшие стартовые позиции, чем у наших соседей, но именно поэтому требовались гораздо более последовательные и решительные действия. Но вопрос о начале 90-х — тогда мы сделали все, что могли. Это скорее вопрос второй половины 90-х. Но это уже другая история — что удалось, что осталось несделанным и почему».

Трое детей остались без отца: как жила семья блогера Дмитрия Стужука, жизнь которого унес коронавирус