Милена указывает, что путь к документальному фильму «Прятки с муллами» начался 10 лет назад, когда она на саммите по правам человека и правам женщин в Женеве познакомилась с героической иранкой по имени Масих. «Разговор между нами шел очень непринужденно, и в какой-то момент я поняла, что очень хочу запечатлеть её вдохновляющую историю в небольшом сюжете», — отмечает журналистка.

Масих Алинеджад — иранская журналистка, активистка и защитница прав женщин, ставшая известной благодаря кампаниям против обязательного ношения хиджаба. В 2005 году, вскоре после публикации статьи о коррупции в стране, она была вынуждена отправиться в изгнание.

«Так как Масих в то время жила в изгнании в Нью-Йорке, я спросила её, поддерживает ли она по-прежнему связь с женщинами в Иране, потому что для сюжета было бы полезно добавить свидетельства о повседневной реальности женщин, живущих в Иране сейчас. Но когда небольшой сюжет о Масих был опубликован, началась настоящая цепная реакция — со мной стало связываться всё больше иранских женщин, которые были очень благодарны за то, что я даю им голос. Также всё настойчивее звучали призывы отправиться в Иран, чтобы я увидела всё происходящее там своими глазами...»

Как эти женщины с вами связывались? Ведь Иран известен строгой цензурой в использовании интернета?

Иранцы очень технологически развиты и активно используют VPN, чтобы получить доступ к таким социальным сетям, как Facebook, Instagram или Telegram, которые в стране официально запрещены. Практически ими пользуются все, в том числе высшие государственные должностные лица.

Также люди используют спутниковое телевидение, которое в стране запрещено, чтобы следить за такими СМИ, как BBC Persian и др. По этой причине они хорошо знают, что происходит в Европе и других частях мира. Многие также хорошо говорят по-английски — один мужчина, запечатленный в документальном фильме, рассказал, что выучил английский язык именно из СМИ. Этот доступ к внешней информации помогает людям расширять свой кругозор и подвергать сомнению официальную государственную пропаганду.

Поэтому власти стараются ограничивать спутниковые антенны — их иногда конфискуют или уничтожают, так как режим осознает влияние иностранной информации на людей. Однако в то же время на это часто закрывают глаза, и спустя время люди снова покупают антенны. Такой подход создает противоречивую ситуацию — с одной стороны, людям дается небольшая свобода, но в то же время постоянно поддерживается страх, так как в любой момент возможно, что их поймают и накажут.

Скажите, не было ли вам страшно ехать в Иран? Ведь согласно данным «Репортеров без границ», Иран считается одной из самых репрессивных стран в мире в плане свободы прессы — журналисты подвергаются постоянным преследованиям, их часто арестовывают и несправедливо осуждают...

Конечно, риски существовали, потому что в Иране журналистов приравнивают к шпионам, и ты никогда не можешь знать, как обернутся дела... Тем не менее, я была очень предана своей цели, и мне казалось важным то, что я делаю.

Понятно, что в момент, когда я приняла решение отправиться в Иран, было полностью исключено, что я поеду туда как журналист — единственной возможностью было использовать туристическую визу. Также незадолго до поездки я начала создавать себе прикрытие — попросила друзей, владеющих компанией, указать меня на их сайте как руководителя отдела маркетинга. Я также попросила французское телевидение удалить публично доступные данные обо мне, чтобы мое имя не появлялось в результатах поиска. После этого я отправилась в консульство Ирана в Париже и подала документы на туристическую визу.

Сложилось ли у вас в Иране впечатление, что многие люди относятся к муллам критически?

Знаете, когда я ехала в Иран, моей целью было дать голос людям, у которых его нет, поэтому, конечно, я интервьюировала тех, кто был критически настроен к правящему режиму — женщин, художников и представителей других групп. Однако, когда я приехала в Иран, у меня сложилось впечатление, что многие люди не доверяют государственному режиму и диктуемым им правилам.

Например, первый контакт в Тегеране у меня был с водителем такси. Я сказала ему, что люблю танцевать, и спросила, есть ли здесь место, где можно потанцевать. Он ответил, что нет — это запрещено, однако добавил, что дома все устраивают вечеринки. Также в один из дней я обедала в ресторане, и ко мне подошел парень, который спросил, откуда я. Когда я ответила, что из Франции, он спросил, не хочу ли я случайно пива.

Стоит добавить, что я прибыла в Иран после протестов 2017 года, во время которых режим жестоко подавлял демонстрантов. Многие люди, с которыми я общалась, признавались мне, что на тот момент чувствовали себя слишком измотанными, чтобы снова выходить на улицы, поэтому они развернули своего рода «тихую революцию» внутри помещений, и за закрытыми дверями устраивали вечеринки и были такими, какими хотели быть. Более того, власти осведомлены о том, что вечеринки проводятся и люди развлекаются. Режим время от времени кого-то ловит и сурово наказывает, чтобы поддерживать в людях страх и напряжение. Поэтому местные жители живут в постоянном стрессе, пытаясь обходить правила, так как иначе нормальная жизнь невозможна.

«Когда меня впервые ударили плетью по спине, я инстинктивно вскрикнула. У меня потекли слезы. Я не могла их остановить и умоляла, чтобы со мной обходились мягче. Но мне ответили, что мне нужно было думать о последствиях, когда я решила отправиться на вечеринку с парнями», — указывает в документальном фильме одна из женщин, наказанная телесными повреждениями после вечеринки.

«Боль продолжалась, пока они не досчитали до 80. И эту боль трудно описать словами. Её могут понять только те, кто её пережил».

Как указано в опубликованном Миленой документальном фильме, иранцам запрещены такие вещи, как танцы, многочисленные виды художественной и культурной деятельности, использование социальных сетей, домашние животные, татуировки, гомосексуальность и употребление алкоголя. Также для женщин обязательно ношение хиджаба, им запрещено путешествовать без разрешения мужа, занимать определенные должности и т. д.

Как бы вы охарактеризовали отношение людей к правящей власти Ирана?

Я не могу говорить от имени иранцев, потому что я не иранка. Однако я могу говорить от имени тех людей, которых я выслушала. И они говорили, что правящий режим крайне коррумпирован и что религия сейчас используется как оружие для сохранения власти в стране. Конечно, есть люди, которые экономически связаны с режимом и поддерживают его, однако таких меньшинство. И, разумеется, режим не только в идеологической сфере отдалился от людей, но он и реально убивает людей, как мы это видели во время предыдущих протестов [В протестах, начавшихся в декабре 2025 года, было убито около 28 тысяч человек].

Стоит добавить, что даже многие люди, находящиеся у власти, не верили в то, что проповедовали. Кроме того, сейчас ситуация в стране еще больше ухудшилась в экономическом плане, и, как свидетельствуют публичные опросы, правящий режим поддерживают лишь 10–15% населения.

Парадоксально, что во время правления режима Шаха [режим, который можно приравнять к монархии, правивший в Иране до 1979 года] иранцы молились богу внутри помещений, а танцевать ходили на улицу, но теперь ситуация стала противоположной — люди молятся на улице, а танцевать идут внутрь помещений... Я думаю, что режим в каком-то смысле убил веру людей.

В вашем документальном фильме «Прятки с муллами» акцент был сделан на реалиях жизни иранских женщин. Я так понимаю, что одной из глубоких причин недовольства является обязательное ношение хиджаба...

Итак, первое, что я хочу подчеркнуть: все женщины, которых я встретила в Иране, говорили мне, что хотят свободы выбора. Они указывали, что не выступают против ношения хиджаба, но хотят права выбирать, кем и какими они хотят быть. Я видела в Иране много женщин, которые носили чадру [большая, обычно черная, тонкая накидка, закрывающая все тело женщины, оставляя видимым только лицо] и при этом отмечали, что хотят, чтобы у их дочерей была свобода выбора.

Лично я носила хиджаб, когда работала на Ближнем Востоке, и иногда я делаю это, чтобы чувствовать себя комфортнее, когда отправляюсь в какую-нибудь более консервативно настроенную деревню. Но если закон заставляет тебя его носить, ты чувствуешь себя угнетенным, потому что делаешь это не по доброй воле.

И по этой причине для многих женщин хиджаб стал символом дискриминации. Кроме того, прошло не так много времени с тех пор, как его ношение стало обязательным требованием — это произошло только в 1979 году после исламской революции в Иране, до этого это был вопрос выбора. Стоит добавить, что в момент, когда хиджаб стал обязательным, это глубоко шокировало многих женщин, так как многие раньше его не носили.

Во время съемок документального фильма одна из женщин, которую я интервьюировала, сказала мне: «Я помню, что в начале 1979 года я пыталась сопротивляться и не носить свою чадру или хиджаб и всё остальное». Но потом на улицах начали появляться отряды «Басидж» [добровольческое формирование, подчиненное Революционной гвардии, которое следит за соблюдением религиозных и социальных законов], которые силой заставляли женщин носить его — многих жестоко избивали или арестовывали.

Женщинам постоянно приходилось и приходится жить в страхе, потому что в любой момент их могут задержать силовики, которые часто действуют в гражданской одежде. Это означает, что ты никогда не можешь быть уверен, что кто-то за тобой не наблюдает. Даже простая встреча с мужчиной может создать женщине проблемы — так как кто-то может подойти к ней и потребовать предъявить, в каких отношениях она состоит с данным мужчиной: женаты ли они, родственники или кто-то еще. Если люди не связаны «официально», это может закончиться плохо.

С какими еще ограничениями женщины в Иране вынуждены мириться?

Им, например, нельзя танцевать, петь или публично проявлять эмоции. Им нельзя путешествовать в одиночку — для этого всегда требуется разрешение мужа, брата или отца. Процесс развода также очень сложен. Когда женщина умирает, её дочери не имеют таких же прав [на наследство], как её сыновья.

Нужно подчеркнуть, что женщины в Иране очень образованны — в университетах около 60% студентов составляют женщины. С одной стороны, многие женщины работают и занимают важные посты — они учителя, преподаватели и профессионалы в различных областях. Однако проблемы чаще начинаются в моменты, когда речь заходит о более высоких доходах или карьерном росте. В таких случаях женщины сталкиваются с ограничениями, так как в финансовых и юридических вопросах требуется участие мужчины — например, при оформлении счетов или других формальных дел. Это означает, что полная независимость невозможна, и во многих аспектах жизни женщина зависит от мужчины.

Женщинам очень трудно жить в таких условиях, потому что, несмотря на высокую образованность и понимание своих прав, они сталкиваются с постоянной дискриминацией и не могут жить так, как им хотелось бы.

Как вы сами чувствовали себя в Иране?

Когда я была там, я чувствовала себя очень напряженной и постоянно была начеку. Я больше наблюдала не за окрестностями, а за людьми — чтобы убедиться, что за мной никто не следит. Я была почти параноиком, так как осознавала: если меня задержат, это будет означать проблемы не только для меня, но и для всех, кого я снимала. Все отснятые материалы были при мне, и во время съемок лица невозможно было скрыть, поэтому, если бы меня поймали, под угрозой оказались бы и другие.

При съемке я была очень осторожна, особенно на улице. В Тегеране много военных объектов, и никогда не знаешь, что можно или нельзя снимать. Поэтому я часто снимала из машины и старалась не привлекать к себе лишнего внимания. В то же время встреченные люди казались очень похожими на нас — например, главная героиня документального фильма Садаф [имя изменено] — моя ровесница, и у нас очень схожий образ мыслей.

В последние годы протесты в Иране резко усилились. Означает ли это, на ваш взгляд, что правящая власть стала более коррумпированной, или просто люди стали смелее и больше не готовы мириться с навязанными им правилами?

На мой взгляд, главная причина — это экономика и то, что люди всё больше видят, насколько плохо режим управляет ресурсами страны и насколько он коррумпирован. В отличие, например, от Северной Кореи, иранское общество не было полностью изолировано от внешнего мира — люди с помощью VPN получают доступ к информации со всего мира и хорошо понимают, что происходит. Они знают о коррупции, о деньгах правящей власти, хранящихся на зарубежных счетах, и это постепенно меняет отношение людей. В то же время санкции и сложная экономическая ситуация только усиливают недовольство населения.

Долгое время часть общества мирилась с режимом, считая, что, хоть он и не идеален, он хотя бы обеспечивает стабильность и безопасность по сравнению с другими странами региона. Однако по мере ухудшения экономической ситуации и роста недовольства люди становятся более готовыми к протестам. Очень значимым сигналом стал момент, когда забастовки начали и торговцы на базарах [часть общества, традиционно считавшаяся более консервативной и лояльной режиму]. Это показало, что недовольство стало более широким и глубоким.

Протесты развиваются постепенно — их провоцируют как экономические трудности, так и насилие, особенно в отношении женщин. Каждый раз, когда режим переходит какую-то черту, люди снова выходят на улицы, хотя и осознают риски. Реакция следует очень суровая — аресты, насилие, даже смертные казни. Режим пытается балансировать между демонстрацией силы и тактическим выжиданием, чтобы сохранить контроль в Иране. Это непрерывная игра в «кошки-мышки» между властью и обществом, в которой оппозиция часто подавляется, а многие её представители оказываются в тюрьме.

Последние крупные протесты в Иране, до произошедших в этом году, вспыхнули в 2022 году, когда власти арестовали 22-летнюю Махсу Амини за якобы ненадлежащее ношение хиджаба. Через три дня после ареста и перенесенного физического насилия во время задержания она скончалась. Принесли ли те протесты какие-либо изменения в сфере прав женщин в Иране?

Протесты после смерти Махсы Амини вызвали определенные изменения, однако они были ограниченными. Как обычно, режим в таких ситуациях склонен уступать лишь настолько, чтобы снизить напряженность в обществе — людям обещают больше свободы и меньше контроля. Многие рассказывают, что после протестов в Тегеране всё больше женщин стали ходить без хиджаба, и власти в известной степени это допускали.

Однако эти перемены не долговечны. Они скорее служат кратковременной «передышкой» для общества, чтобы отвлечь его от более крупного восстания. И спустя какое-то время контроль снова усиливается. Это своего рода игра — режим после протестов предоставляет жителям немного свободы, чтобы сохранить власть и не допустить эскалации протестов.

Следует отметить, что различные ограничения, в том числе ношение хиджаба, тесно связаны с идеологией режима. Если бы эти правила были полностью отменены, это поставило бы под угрозу легитимность самого режима. Поэтому, даже если часть элиты живет в западном стиле и, возможно, сама не верит в эту идеологию, они поддерживают её, так как она неразрывно связана с сохранением власти.

Каковы сейчас настроения в Иране? И каково отношение людей к интервенции Израиля и США?

Настроения в обществе сейчас очень сложные и противоречивые. После кровопролитных протестов и военных действий общество испытывает глубокий шок. Многие до сих пор потрясены случившимся, и ситуацию еще больше осложняют внешние атаки, которые создают у них дополнительное чувство незащищенности. Люди спрашивают — что на самом деле происходит и куда всё это ведет?!

Часть общества настроена крайне критически по отношению к иранскому режиму, но в то же время и против бомбардировок, так как они угрожают мирным жителям. В Иране, как и в некоторых других странах региона, не развита система убежищ, поэтому люди чувствуют себя особенно уязвимыми перед ударами. Многие считают, что насилие само по себе не решит проблемы, так как режим опирается не только на людей, но и на идеологию, которую нельзя так просто «уничтожить».

В обществе также царит страх — люди избегают говорить открыто, так как неясно, как будет развиваться ситуация и сохранит ли режим власть. Мнения разделяются: одни считают, что внешнее давление или даже военная интервенция могут помочь изменить ситуацию в стране, другие же с этим категорически не согласны. Большинство хочет перемен, однако нет единодушия в том, как их добиться. В результате доминируют неопределенность, стресс и ощущение, что события развиваются слишком стремительно, чтобы их можно было полностью осознать или контролировать.

Каковы настроения людей в Ливане?

В Ливане настроения в обществе сейчас очень тяжелые. Поначалу многие не понимали, почему страну втягивают в конфликт, однако с усилением бомбардировок многие потеряли надежду. Часть Бейрута эвакуирована, и многие боятся, что ситуация может перерасти в еще более тяжелый конфликт, подобный тому, что в Газе. Люди, которые уже пережили несколько войн, сейчас чувствуют себя особенно истощенными — они прошли через экономический кризис, взрыв в порту Бейрута, пандемию, а теперь снова новые военные действия. Люди стремятся к миру и стабильности, но в то же время ситуация очень сложна и политически.

Стоит упомянуть, что связь в Иране сейчас сильно ограничена — бывают случаи, когда люди по несколько дней или даже недель не могут дозвониться до своих родственников, что вызывает у многих огромное напряжение и чувство беспомощности. В то же время в Ливане люди могут свободно общаться со своими близкими даже во время военных действий. Это, конечно, создает стресс, так как за событиями можно следить в режиме реального времени, но, по крайней мере, есть возможность знать, что их близкие живы.

* На момент написания статьи, 16 апреля, Израиль и Ливан договорились о 10-дневном перемирии. Тем временем в Иране власти с начала протестов — с короткими перерывами — осуществляют самую масштабную блокировку интернета в истории страны.

Александру Харитонову осудили за разврат на пляже